Оля Сурикова

 

 

История началась в 1981 году, когда мама моя очень захотела, чтобы я пела под гитару. Мне исполнилось уже 10 лет, а в музыкальную школу, как все мы знаем, детей отдают года на три раньше. Я не стала отказываться, а пошла с мамой в соседний квартал, где была детская музыкальная школа №66. Я про нее слышала, но оказалась там в первый раз.

ДМШ №66 странным образом соседствовала с вечерней школой. Можете себе представить эту полярность.


Недоучки из вечерки и дети в белых рубашках с нотными тетрадочками. Парадокс, но кто знает, скольких представителей рабочей молодежи это соседство уберегло от ошибок и опасных поступков.

 

В коридоре столкнулись с мужчиной, который очень оживленно отвечал на наши вопросы и оказался директором школы Александром Георгиевичем Куликовым. Тогда я еще не знала, что этот человек надолго войдет в мою жизнь и, по сути, ее изменит. Я еще не знала, что меня ждет тесное сотрудничество с ним, что я буду ездить на гастроли с хором вплоть до 5го курса института, что буду объявлять все произведения на всех языках во время концертов, что концерты будут и в залах, и в церквях, и в соборах, и просто на улице, что я буду преподавать английский маленьким детям на курсах при музыкальной школе, которые он организовал.

 

А пока он стоял в коридоре и думал, что делать с такой дылдой. В итоге после прослушивания меня записали в первый класс, дали походить два месяца, а потом перевели сразу в третий.

 

И правило для школы было таково, что надо сначала заниматься на фортепиано, а потом уже брать в руки гитару. Но он пошел нам навстречу и разрешил идти дальше по ученическим ступеням только с гитарой.

 

Лестницу хоров я странным образом тоже довольно быстро преодолела и дошла до старшего хора (через кандидатский), который считался самым верхом иерархи. У старшего хора была форма, он раз в год выступал в консерватории; произведения, которые он исполнял, качественно отличались от тех, что пел хор Попова.

 

Александр Георгиевич был смелым человеком и знакомил детей с Бортнянским, Гайдном, Моцартом. В то время, когда все детские хоры пели «Улицу мира» и «Вместе весело шагать», мы исполняли мессы на латыни, что по тем временам было неслыханным вольнодумством, мы выступали в Рижском Домском соборе, мы пели под орган Лякримозу, видя слезы на лицах слушателей.

 

Когда заканчивался учебный год, Александр Георгиевич давал нам отдыхать только 2 месяца и на третий увозил в лагерь, где мы жили отдельным организмом, имея по две репетиции в день – утреннюю и вечернюю.

 

Обязательной программой помимо репетиций было разучивание партий, у каждого новичка был свой шеф и после второй репетиции все сидели и «грызли» материал.

 

Вечерами у нас была активная программа - сценки, концерты, спектакли, экспромты, музыкальные вечера, лекции. Активное участие в программах принимала вся семья Александра Георгиевича – супруга Юлия Алексеевна и дочь Катя. Две женщины, которых я потом узнала ближе и отношением к которым со стороны Александра Георгиевича восторгалась. Свою супругу он боготворил! Это было видно и вооруженным, и невооруженным глазом – она была рядом с ним всегда и поддерживала во всех его самых смелых (а нам иногда казалось безумных!) идеях.

 

А запись пластинки! Это же было уникальное событие! Александр Георгиевич каким-то ему одному известным чудом добился того, чтобы наш хор записал пластинку. Для нас это, конечно, было чудом, а для него наверняка тяжелейший путь, устланный его усилиями, нервами, терпением, настойчивостью и еще раз нервами. Нас тогда освободили на неделю от школы! Потому что запись шла…..ночью!!! Днем мы отдыхали, а поздно вечером приходили к школе, садились в автобусы и ехали в святая святых – в Большой зал Консерватории. Это был такой восторг, который можно, пожалуй, сравнить со съемками в кино. Невероятное приключение с воспоминаниями на всю жизнь.

 

Запись шла пять-шесть часов на протяжении пяти ночей, мы должны были соблюдать все правила звукозаписи, первое из которых – ни малейшего шороха! Невыполнимое, казалось бы, задание для детей. Но у нас получалось, потому что с таким дирижером по-другому и представить невозможно.

 

А когда наступила перестройка, перед нами открылись границы! Мы стали ездить на гастроли и выступления за границу! Первый раз это случилось в 1989м году и это был Берлин. Тогда еще Западный Берлин! А в 1990м благодаря ему мы встретили объединение Германии ночью перед Рейхстагом! Александр Георгиевич имел уникальные способности – он общался, переписывался, дружил с руководителями хоров, договаривался об обмене. Сначала нас принимали в гостях и мы выступали, затем – мы принимали у себя. И это были самые невероятные дни, когда в наш Бутырский район высаживался десант иностранных детей. Возможно всё это было, конечно, только благодаря его желанию, несгибаемой воле и упорству.

 

Сколько лет прошло после окончания музыкальной школы, а в нас живет это братство, ощущение счастливой и богатой событиями жизни. А по тем временам события были фантастическими! Выступления в консерватории, Колонном зале дома Союзов, поездки по стране, а затем и по Европе, летние лагеря, международный зимний лагерь с хорами и танцевальными коллективами из разных стран! Наши родители вспоминают это время со слезами - в разговоре моей мамы и мамы Мити Мельникова я услышала, что в их жизни это было самое счастливое время!

 

Как же много в жизнях людей может сделать один человек!

 

И совсем не обязательно, чтобы выпускники становились известными музыкантами. Достаточно, что это - люди со своим багажом ценностей, полученных в музыкальной школе и в хоре.

 

    


 

Алиса Васильева

 

 

Вторник и пятница, 17:00: взбежать по лестнице на пятый этаж (я вечно опаздывала), восстановить дыхание прямо во время распевки, Чесноков и Кикта для затравки (мы не любили «Мой край тополиный», он казался нам слишком простым, то ли дело восьмиголосный Тормис – а потом, уже лет через десять, у меня под него стали наворачиваться на глаза слезы), разойтись по партиям, сойтись обратно, а потом всё самое любимое. Репетиция всегда заканчивалась раньше, чем мы успевали напеться...

 

Помню, как на подходе к актовому залу меня периодически ловила Вера Романовна, уроки сольфеджио у которой я нещадно прогуливала – было стыдно, но остановить от похода на хор меня это не могло.

 

Помню, как мы расстраивались, заболевая и лишаясь возможности ходить на хор – и если не было температуры, все равно ходили, просто сидели молча.

 

Помню желание побыстрее передвинуться с нижних рядов на верхние – там сидели старшие – а позже «свой» стул на последнем ряду, куда можно было пройти прямо через сцену.

 

Помню, с каким нетерпением мы на каникулах бежали на долгие предгастрольные репетиции, как пели в швейцарском бомбоубежище и в автобусах по дороге из Хельсинки в Стокгольм.

 

Помню, как уже после отъезда Александра Георгиевича и Юлии Алексеевны из России мы собрали хор выпускников на сорокалетие школы – много народу было, человек тридцать точно. Пели Babylons Falling и Многолетие – хотели замахнуться на что-то посерьезнее, но навык держать строй оказался слегка утерян (а нас учили слышать фальшь в четверть тона). Партитуры, тем не менее, все помнили назубок.

 

А недавно, буквально год назад, я ехала на поезде из Парижа в Биарриц. Рядом со мной сидела благообразного вида французская старушка. Услышав мой телефонный разговор, она осведомилась, не из России ли я, и в ответ рассказала, что она после выхода на пенсию стала петь в церковном хоре и что они ездили в паломнические поездки в самые разные страны, включая Россию. Когда она сказала, что в их репертуаре есть Березовский, я не удержалась и дала ей послушать 18-й концерт в нашем исполнении (диск, конечно, давно оцифрован, всегда со мной и регулярно слушается). Узнав, что это поют дети, дама пребывала в крайнем изумлении. Такая вот история уже из взрослой жизни.

 

Пожалуй, именно музыкальная школа оказала на меня как на личность самое большое, за исключением семьи, влияние. Хор был лучшим, что могло случиться со мной в детстве – десять лет любви, радости и красоты. Александру Георгиевичу в моем сердце отведено отдельное место, и я всегда буду его помнить.